Реальная и идеальная семья в представлении российских подростков*

Нашей целью была стандартизация методики Д. Олсона для дальнейшего ее использования в изучении российских семей с детьми подросткового возраста. Были получены стандартизованные нормы для этой возрастной группы, что сделало возможным сравнение этих норм с:

Мы выявили существенные различия в том, как подростки из разных стран описывают сбалансированные и несбалансированные структуры «реальной» и «идеальной» семьи. Выявленные нами стандарты для российских семей ― как для их реальной семьи, так и для той, которую они видят «идеальной» ― оказались в зоне, которая в более широком контексте рассмотрения (в сравнении с нормами других стран) оказывается в зоне «дисфункциональных» семьей. Это вызывает вопросы и требует специального обсуждения и дальнейших исследований.

Семьи с подростками всегда находились и продолжают находиться в фокусе внимания системных семейных психотерапевтов (вероятно, начиная еще с работ С. Минухина в 70-е, 80-е годы и работы «Leaving home» Дж. Хейли J. Haley), ведь именно в это время семья, как известно, вступает в одну из самых напряженных и значимых стадий своего жизненного цикла. Актуализация потребности в сепарации, достижении автономии, преодолении кризиса идентичности у младшего поколения, как правило, «накладывается» на кризис среднего возраста в родительской подсистеме и разнообразные проблемы старшего поколения в семье. Это свойственно большой части российских семей, многие из которых остаются трехпоколенными (Варга, 2001).

Какими же представляются российским подросткам их «реальные» семьи, а также «идеальная», т.е. желаемая структура их семьи? Чем отличаются эти представления от представлений российских детей младшего возраста? Можем ли мы связать выявляемые характеристики именно с процессом взросления ребенка в семье? Универсальны ли эти особенности семей с подростком или, напротив, они связаны с локальными культурными особенностями ― и в таком случае можем ли мы считать российскую семью с подростком существенно отличающейся от таких же семей из других стран? Что мы можем сказать тогда об уровне так называемой «функциональности» российской семьи?

Задавая эти вопросы, мы отдаем себе отчет в том, что-то, что оказывается «сбалансированным» в каждой конкретной стране, определяется выявляемыми стандартами этой страны.

Однако когда мы сравниваем стандартные нормы разных стран, становится наглядным, как сами эти стандарты различаются между собой ― эта разница бывает скрыта, когда мы сравниваем только сами по себе статистические показатели количества «сбалансированных» и «несбалансированных» семей в разных странах.

До 2015 года русский вариант FACES-III для подростков имел ряд недостатков. Первый перевод версии был осуществлен в 2003 году (Эйдемиллер, Добряков, Никольская), но впоследствии в него был внесен ряд корректировок, а стандартизированные нормы появились только в 2006 году для семей с детьми в возрасте от 3 до 7 лет и от 8 до 12 лет. Хорошо известно, что в циркулярной методике (FACES Circumflex) есть три шкалы ― семейной сплоченности, адаптации и коммуникации. Адаптация подразумевает под собой способность супружеской или семейной системы к изменению: адаптацию иерархической, ролевой структуры и правил семьи в ответ на нормативный (связанный с развитием ― жизненным циклом семьи) и ненормативный стресс.

По данной шкале семейная система может быть отнесена к ригидным (очень низкие показатели), структурированным (от низких до умеренных показателей), гибким (от умеренных до высоких показателей) и хаотичным (очень высокие показатели) семейным системам.

Сплоченность определяется как степень выраженности эмоциональных связей между членами семьи. Когда мы говорим о сплоченности, мы фокусируемся на том, как семья балансирует между поддержанием совместности и отдельности (соблюдением границ).

Выделяется четыре уровня семейной сплоченности: разобщенный (очень низкие показатели), разделенный (от низких до умеренных показателей), связанный (от умеренных до высоких показателей), сцепленный (слитый/перепутанный) (очень высокие показатели).

Согласно модели, и уровень адаптации, и уровень сплоченности в семье имеют как сбалансированные, так и несбалансированные «зоны» (рисунок #1). Семьи, как правило, обладают способностью переживать и выравнивать экстремумы, а члены этих семей могут быть достаточно независимыми и в то же время сохранять соединенность со своей семьей, а также избегать слишком ригидных или, напротив, хаотических поведенческих ответов на любой возникающий в жизни семьи нормативный или ненормативный стресс. Кроме того, было статистически доказано, что сбалансированные семьи являются функциональными, а несбалансированные (попадающие в ненормативные зоны) ― дисфункциональными семейными структурами (Olson, 1999).

Хотя «сплоченность» и «адаптация» считаются главными параметрами опросника, еще одной осью координат выступает параметр «коммуникация», который не включен в русскую версию. Достаточно очевидно, что сбалансированные семьи обладают функциональным уровнем «коммуникации», а несбалансированные — дисфункциональным (рисунок #2).

Респондентами может оцениваться как их реальная семейная система, так и «идеальная», то есть желаемая (Olson, 1986).

Также видно, что отклонение от среднего у данных российских семей намного больше, чем у американских (9.37 против 5 для сплоченности и 7 против 4 для адаптации). Это значит, что диапазон показателей, которые выступают все еще сбалансированными семейными структурами для россиян, шире, чем для американцев (среднее и стандартное отклонения определяют границу между сбалансированными и несбалансированными семейными структурами, только попавшие выше или ниже стандартного отклонения структуры считаются несбалансированными). Соответственно, только те семьи, которые имеют показатель выше 46.07, считаются россиянами «ригидными», и только ниже 27.33 — «разобщенными».

Отклонение также велико для адаптивности: те, что выше 38,29 считаются «хаотичными», а ниже 24,29 — «ригидными». Эти значения близки к показателям американцев, однако для них это еще граница между гибкими и структурированными семейными структурами.

Сравнительный анализ русских семей с подростками и с детьми младшего возраста показал (рисунок #3): По шкале сплоченности:

По шкале адаптации:

Виден явный переход к «хаотическому» полюсу для подростков: семьи, которые для детей младшего возраста «разделенные» — подросткам кажутся «ригидными», а семья, которая считается «хаотической» семьей для детей младшего возраста, для подростков является «гибкой».

Таким образом, главное отличие для российских семей с подростками по сравнению с семьями с маленькими детьми наблюдается в сдвиге в большую «гибкость».

Сравним результаты подростков разных культурных групп. По шкале сплоченность — для реальных и идеальных семей (рисунок #4):

Разница между реальной и «идеальной» семейной организацией для французских подростков больше, чем для русских.

По шкале адаптации (рисунок #5):

Полезной была бы информация о том, существует ли разница в оценках у французских и американских детей в зависимости от возраста (но у нас нет этих данных).

Итак, мы видим, что для российских семей с подростками по сравнению с западными характерен больший показатель «гибкости», но так ли это для семей с детьми младшего возраста?

И есть ли тогда противоречие между тем, что является полезным и привычным для российской семьи, и тем, что было бы функциональным и развивающим российское общество как социальную и культурную систему в целом?

Или это парадоксальным образом является потенциалом или даже стратегией выживания российской семьи в сложном и часто резко меняющемся контексте современной жизни?

Это обсуждение стоит начать с положения Д. Олсона о необходимости сравнения «реальных» и «идеальных» характеристик семейной системы для выдвижения обоснованных суждений о функциональности или дисфункциональности (Olson, 1999), а также с положения о том, что семьи разных культур обладают специфическими культурными стандартами (Woehrer, 1989). В этом контексте важно, что российские подростки стремятся к «связанной» и «гибкой» семье в ее «идеальном» варианте (как и французские подростки).

Имеет смысл также сопоставить представленные нами результаты с результатами других исследований, проведенных в России, а также в других западных странах и в Южной Корее.

В российском исследовании, в котором изучалась автономия подростков в детско- родительских отношениях, участвовало 455 учащихся московских школ 14−16 лет (Карабанова, Поскребышева, 2013). Результаты исследования показали, что большинство подростков из выборки оказалось независимыми или достаточно независимыми от родителей (68%). Однако наиболее интересным результатом стало то, что те подростки, у которых была эмоциональная дистанция с родителями, оказались наименее автономными, несмотря на тот факт, что чем больше выражена регулирующая функция родителей, тем менее независимыми и автономными оказываются подростки. В исследовании использовался «опросник автономии» (Карабанова, Поскребышева), опросник «Шкала эмоциональной автономии» (EAS, Steinberg, Silverberg), опросник «Взаимодействие родитель ― ребенок» (Марковская), опросник ADOR «Подростки о родителях» (Wasserman, etc.) в русской модификации.

В другом исследовании приняло участие 25 подростков 16−18 лет с проблемами зависимости (исследование проводилось в Московском реабилитационном центре «Ариадна») и группа условно здоровых подростков, которая включала в себя 27 учащихся московских школ 16−17 лет. Использовался уже стандартизированный для российской подростковой выборки опросник FACES III. Согласно результатам (Филатова, Геронимус, магистерская программа «Системная Семейная психотерапия» департамента психологии НИУ-ВШЭ, 2015), большая часть экспериментальной группы зависимых подростков оценивает свои семьи скорее как разобщенные, разделенные, чем как соединенные или слитые (12% разобщенные, 60% разделенные, 24% соединенные, 4% слитые, перепутанные) ― для сравнения, в группе нормы соотношение было соответственно 7%−38%−41%−19%, ― и хочет, чтобы их семьи были более связанными (24%−20%−48%−0%), но не перепутанными, слитыми (что именно по российский стандартам попадет в категорию сцепленных или перепутанных семей, см. выше). Кроме того, желание, чтобы их идеальная семья была более соединенной, чем их реальная, было зафиксировано и в контрольной группе подростков.

Зависимые подростки также оценили свои семьи скорее как более ригидные и структурированные, чем хаотичные (12% ― ригидные, 60% ― структурированные, 24% ― гибкие, 4% ― хаотичные), для сравнения ― в контрольной группе процентное соотношение 7%, 41%, 33%, 19%; и также отмечалось желание большей гибкости в семье (12%, 48%, 36%, 4%). Контрольная группа продемонстрировала лишь небольшую разницу между реальной и «идеальной» семейной «гибкостью» ― их семьи в целом более гибкие.

Южнокорейское исследование 398 подростков (Joh, Kim, Park, Kim, 2013) показало, что те из них, у кого в семье более высокие показатели по сплоченности и адаптации по шкалам FACES III, демонстрируют менее проблематичное поведение. Проблемы в подростковом поведении развиваются только в тех семьях, которые характеризуются низкой адаптивностью.

Исследование в США 188 студентов разных этнических групп (Barrera, Blumer, Soenksen, 2011) показало, что дети, выросшие в «сцепленной» или «слитой» семейной системе в старшем или младшем подростковом возрасте, склонны к более высокому уровню индивидуализации и сепарации во взрослом возрасте. Для сравнения, Friedman A.S., Utada A., Morrisey M.R. (1987) обследовали 96 наркозависимых подростков и их родителей. Большинство этих семей описало себя как разобщенных, а не сцепленных (слитых) по шкале сплоченности, и как ригидных (не хаотических) по шкале адаптации-гибкости.

В то же время итальянское исследование 252 подростков (Tafa, Baiocco, 2009) показало, что адаптивность семьи (т.е. регуляторный аспект) является более точным индикатором возможности попадания в группу «риска», чем сплоченность (уровень эмоциональной близости). Именно низкая родительская адаптивность (гибкость) родителей, за исключением ригидности матери, как правило, выступает значимым индикатором развития аддикций разного рода.

Представляется, что в этом более широком контексте ― более высокие показатели сплоченности в российских семьях с подростками не могут однозначно пониматься как показатели более высокой дисфункциональности.

Как приведенные исследования, так и отмечавшееся выше стремление русских и французских подростков к большей близости в их «идеальных» семьях заставляют признать, что эмоциональная близость не может однозначно рассматриваться как признак дисфункциональности семейной системы.

Эта характеристика не противоречит, и, более того, может проявляться, напротив, как условие хорошего семейного функционирования.

Это вынуждает нас к более глубокому и более дифференцированному подходу к характеристикам семейных отношений. Возможно, универсальное понимание высоких показателей по шкале «сплоченность» как признака дисфункциональности должно быть пересмотрено и точнее адаптировано к конкретным периодам жизненного цикла семьи? Возможно ли, что такие аспекты близости и привязанности в семьях, как совместное регулярное приятное времяпровождение, проявление эмоциональной привязанности и любви должны рассматриваться как необходимое основание для развития и продуктивного функционирования подростка? Возможно ли, что именно эти показатели характеризуют правильные, т.е. функциональные условия формирования автономии и процесса сепарации подростка из родительской семьи? И какие компоненты высокой сплоченности должны считаться все же дисфункциональными?

Другой важный момент заключается в том, что выявленные стандарты показали: именно адаптивность является важным и специфическим фактором хорошего функционирования семьи с подростком. Этот результат подтверждается полученными нами представлениями подростков об их «идеальной» семье, в которых видна направленность к полюсу «гибкости» у русских и французских подростков, данными, свидетельствующими о важности фактора «гибкость» в южнокорейском и итальянском исследованиях, а также теми возрастным различиями этого фактора в российских семьях, о которых уже упоминалось выше (данные детей младшего возраста и подростков). Все это позволяет по-другому посмотреть на феномен более широкого диапазона семейной «функциональности», выявленный в представлениях российских подростков.

В то же время тот факт, что российские и южнокорейские «реальные» семьи с подростками характеризуются большей гибкостью, чем семьи их западных сверстников (этот результат оказался неожиданным, по крайней мере для среднестатистического восприятия азиатских семей в России), ставит вопрос о том, что должно считаться функциональным в ситуации взросления подростка в семье.

Какая связь существует между способностью семьи к гибкости и ее сплоченностью? Обеспечивает ли именно меньшая эмоциональная близость, обычно свойственная западным семьям, наряду с более структурированными семейными правилами и четким распределением ролей, большую вероятность достижения автономии и более своевременную сепарацию детей? Не может ли быть так, что гибкость в сочетании с близким эмоциональным контактом оказывается более функциональным условием для развития автономии подростков, по крайней мере в некоторых культурах, например, в России?

Для более обоснованного обсуждения существующих представлений о функциональности и обоснования «правильного» сочетания факторов структурной организации семьи необходимо рассмотрение отсутствующих у нас стандартов США, Франции, Южной Кореи для семей с детьми младшего возраста и для «идеальной» семьи с подростком, наряду с более подробным анализом проводившихся исследований связи гибкости с другими аспектами семейного функционирования.

Как бы то ни было, можно утверждать, что рассмотрение полученных в России норм в более широком контексте делает их понимание и использование более осмысленным и полным.