От недоедания к заеданию: семейные стратегии выживания и их последствия

Улицкая (2019) в произведении «Детство 45-53: а завтра будет счастье» передает идею о том, что еда не может пропасть, даже если она подпорчена, даже если она давно потеряла вкус и запах: «Пережившая блокаду в Ленинграде сестра моего деда, когда я гостила у них спустя много лет, досуха выскребала содержимое яйца, чтобы не пропала ни одна молекула драгоценного продукта. До самой смерти она бдительно следила, чтобы ничего не выбрасывалось. Все подкисшее, подгнившее, третьеводнишнее она, вздыхая, подъедала: “Надо спасать еду!”» В этом же произведении показано, как ребенок несет коробку с конфетами и опасается даже на них смотреть, потому что слишком боится потерять: «Иду, несу их перед собой, как хрусталь, боюсь споткнуться и стараюсь не смотреть на них, а конфеты мои глаза как магнитом притягивают: уж больно красивые они, а пахнут… Я оглянулся назад, поднес дощечку с конфетами ближе к носу – всю жизнь бы дышал таким запахом!».

 В военное и послевоенное время, когда каждая крошка имела огромную ценность, а выбрасывать продукты считалось недопустимым, особое отношение к еде сформировалось у целого поколения людей. Это отношение передавалось следующим поколениям как важная жизненная ценность: «Всякий раз, наблюдая, как отправляют на помойку горы недоеденных или испорченных продуктов, я вспоминаю об этих стариках… Этика людей моего поколения формировалась в эти скудные годы, многих из нас до сих пор коробит неуважение к хлебу» (Улицкая, 2019). В некоторых семьях до сих пор нельзя не доесть хлеб, ведь «хлеб – всему голова, его нельзя выбрасывать». Фраза «на черный день» укоренилась в сознании людей, а вместе с ней – обязательство беречь и не выбрасывать еду. Моя прабабушка Александра Петровна Морева пережила блокаду Ленинграда, и в нашей семье до сих пор вспоминают, как она после войны, нарезая хлеб, съедала каждую крошку с доски.

Тема питания тесно переплетена с темой безопасности и выживания, поскольку для любого человека наличие еды – это гарантия существования. При этом для многих вследствие травматического опыта наличие продуктов не будет гарантией спокойствия: переживания о возможной недоступности еды застревают внутри семейной коммуникации. Желание запасать еду «на черный день» (например, избыток консервов, заморозки), накопительство еды, которое предыдущим поколениям помогало выживать, сохраняется в современных семьях как автоматизм. Зачастую в современных семьях тарелка с остатками вызывает много тревоги, унаследованной из времен, когда еды действительно не хватало. Отсюда и необходимость «доедать до конца», и привычка передавать продукты из рук в руки.

Кризис 90-х гг. привел к существенному росту цен на продукты питания. Низкие зарплаты, недоступность продовольственной корзины, охота за дорогими или редкими продуктами, введенная ввиду острого дефицита талонная система, многочасовые очереди за основными продуктами питания – все это только закрепило уже существующую тревогу вокруг еды. Семьи, которые проживали этот голод сами, равно как и те, что наблюдали его вокруг себя, сохраняли тенденцию к формированию трепетного и бережного отношения к продуктам, к воспитанию идеи сверхценности еды у детей. Сформировались правила приемов пищи: еду не выбрасывали, старались использовать продукты без остатка, чтобы ничего не пропадало, детей заставляли съедать все, что дают. Еще больше закрепилась культура заготовок и запасания; во многих семьях было организовано хранение еды. Закупки «про запас» были формой семейной заботы: так предшественники пытались защитить новое поколение от пережитых гуманитарных катастроф. Я родилась уже после того, как моя семья была вынуждена столкнуться с кризисом 90-х гг., поэтому знаю только по рассказам, что моя мама с грудным младенцем на руках (моей сестрой) ходила за молоком, простаивая в многочасовых очередях. «Мы всегда держали запас, ведь когда в магазине оказывается что-то труднодоступное, берешь максимум возможного – потом не купишь. Мяса не было, только если через знакомых можно было достать, а когда изредка добывали кусок, то кормили этим мясом только детей. Когда папа привозил детское питание из командировок, мы даже каплю боялись уронить, такой это был раритет», – так описывает это моя мама. В целом, обсуждая эту тему с родными, я пришла к выводу, что в этот период люди старались друг другу помогать, отношения строились на взаимовыручке. Каждый добывал то, что мог, и при возможности снабжал близких. В моей семье также было запасание продуктов питания «на всякий случай», отношение к еде было очень бережное – обо всех дедушках и бабушках, прабабушках и прадедушках рассказывают как о людях, которые умели распределять еду, благодаря чему ничего никогда не пропадало. В современном мире мы видим обратное – еды много, но, видимо, «по инерции» во многих семьях закупают больше продуктов, чем нужно, и значительная часть портится или оказывается невостребованной. Кроме того, в отдельных семьях потребление возрастает под давлением идеи, что «раз купили и приготовили, то нужно съесть»

Учитывая тот факт, что добыча пропитания — это один из фундаментальных биологических механизмов, обеспечивающих выживание (Мохова Д.А., 2021), в условиях социальной катастрофы этот механизм превращается в источник кумулятивной травмы. В своей практике я вижу, что подобные события оставили глубокие следы в семейной и культурной памяти и по-прежнему влияют на пищевое поведение людей. За трудностями в отношениях с едой часто стоит не только личная история клиента, но и семейный опыт, история рода. В ходе терапии можно проследить влияние исторической памяти о голоде, даже если сам человек его не переживал. Это может выражаться в установках, привычках, характере отношения к еде. У людей с перееданиями я слышу такие описания отношения к еде: «Мама меня учила, когда есть возможность, — нужно запастись, потому что потом возможности может не быть. И у нас дома всегда был полный холодильник и морозильник. Я чувствую тревогу, когда открываю холодильник, а там пусто». (А., 49 лет). «Даже сейчас, когда я сам хорошо зарабатываю, у меня в кладовке десятки банок тушенки. Не знаю зачем. Просто так спокойнее» (К., 55 лет). «Когда я прихожу в магазин и вижу какие-то акции, скидки на продукты, я все сметаю, несмотря на то что у нас все есть, и голод моей семье не угрожает» (И., 42 года). Склонность к накопительству может транслировать межпоколенческое послание: чтобы выжить — нужно уметь быть предусмотрительным. Эти рассуждения наглядно показывают, как традиции бережливости и культура запасания сохранялись в семьях долгие годы, передавались новым поколениям на разных уровнях коммуникативных посланий и формировали у них схожие привычки.

Другой важный момент — это противоречивые чувства при приеме пищи. С одной стороны — ощущение сытости, а с другой — тревога из-за недоеденного или стыд за выброшенное. «Я не могу выбросить еду. Просто не могу. Даже, если мне не вкусно совсем, я заставляю себя есть. В голове — голос бабушки: „Сколько людей голодало!“» (О., 48 лет). У клиентки нет реального опыта голода, но она выросла в среде, где стыдили за недоеденную кашу, напоминали про войну. В ее семье тема еды всегда сопровождалась напряжением и тревогой. Любая попытка слушать сигналы тела («я больше не хочу, не могу, не вкусно») воспринималась взрослыми как каприз. Ребенок, растущий в такой среде, улавливает послание: благодарность — это доедать все, что положили, не жаловаться, не быть прихотливым. Это также способ проявить лояльность роду, выжившему несмотря на голод, поэтому отказ от «обязательной» тарелки супа в некоторых семьях будет приравниваться к неуважению к предкам.

Приведу еще несколько цитат клиентов: «Я привыкла к фразе: „Пока не доешь, из-за стола не выйдешь“. Даже если я наелась, мне приходится заставлять себя доедать до конца» (Ж., 23 года). «Если дочка оставила что-то в тарелке, я раздражаюсь. Не могу понять почему, но все равно не могу избавиться от чувства, что это неправильно. Как будто она не уважает мой труд. Хотя я понимаю, что это мои проблемы, но ничего не могу поделать с этой реакцией» (З., 34 года). «Я всегда хвалю сына за то, что он хорошо поел. Как будто это безальтернативная форма заботы. Только недавно понял, что сам с детства связываю любовь с тарелкой супа» (Н., 35 лет). «Еду выбрасывать у нас было запрещено, испорченные продукты тоже старались использовать. Ощущение было, что если выбросишь и не доешь что-то съедобное, то это будет преступлением» (Л., 42 года).

Все эти голоса представителей среднего поколения показывают, как тревожные паттерны сохраняются даже при отсутствии объективной угрозы длительного голодания. Семейные правила, изначально сформированные как адаптивные стратегии, потеряли свою функциональность и стали симптомами неразрешенной межпоколенческой тревоги. Эта тревога и напряжение в отношениях с едой становятся своеобразным «семейным наследием». В семьях формируются определенные мифы про еду, правила, модели коммуникации и паттерны взаимодействия, которые не поддаются обсуждению или оспариванию. Эти послания часто воспринимаются как очевидная норма:

Такие установки часто формируют жесткую систему пищевого контроля, в которой у ребенка нет права на автономию, свой вкус и выбор. В таких условиях телесные сигналы — голод и насыщение — подавляются, а на смену им приходят внешние ориентиры: что «положено», что «принято», что «обидит» другого. Еда перестает быть личным выбором и становится средством эмоциональной регуляции, демонстрацией лояльности.

Также существуют мифы, связанные с родительской ролью, например, передача «лучшего куска» детям в ущерб себе. Вспомним роман «Дети мои» (Яхина Г. Ш., 2024): «Мама всегда ела меньше всех, отдавала лучшее детям. Часто она вообще не ела, если еды было мало». В условиях социальной катастрофы такая стратегия могла помочь вырастить потомство, но до сих пор существует множество семей, в которых родители доедают остатки за детьми, не разрешая себе «свежий кусок». Такие люди часто воспитывались идеей: «Главное — чтобы дети были сыты». С одной стороны, накормить ребенка — это один из самых естественных и древних способов проявления родительской любви. «Ты поел?» и «Что ты ел?» — первые вопросы, которые обычно задают детям, чтобы убедиться, что в детском саду или школе у них все в порядке, и, если ребенок сыт — можно выдохнуть. С другой стороны, чрезмерная сфокусированность на этой теме может приводить к дисфункциональным и нездоровым отношениям с едой, вызывать интенсивные чувства вины и стыда вокруг приемов пищи у детей — «стыдно выбрасывать», «стыдно хотеть больше», «стыдно быть сытым», «стыдно отказаться от того, что дали, даже если не хочется». Эти эмоциональные послания в семьях людей с РПП редко озвучиваются напрямую — они слышны между строк:"Мама покупала мне за хорошие оценки шоколадки, а с плохими я мог рассчитывать только на суп"; «Бабушка покупала мороженое тому, кто пойдет с ней на прогулку»; «Мама всегда обижалась, если я не доедала ее еду»; «Когда я расстраивалась, мы всегда шли и покупали мой любимый торт»; «За плохое поведение меня всегда лишали десертов»; «Мне запрещали вставать из-за стола, пока тарелка не будет пустой»; «Всегда случался конфликт, если кто-то начинал есть раньше других»;"Меня ругали за то, что я ем слишком медленно"; «Я часто ела ночью тайком от родителей, потому что меня ругали за ощущение голода — мы жили очень бедно»; «Меня всегда сравнивали с сестрой и говорили, что надо учиться есть, как она»; «Если мама была в ссоре со мной, она никогда не готовила мне ужин или ела отдельно». Эти цитаты наглядно иллюстрируют, как в семьях может формироваться эмоциональное отношение к еде — пища перестает быть исключительно способом насыщения и становится способом выражения любви, обиды, контроля, наказания или награды. Со временем эти взгляды становятся неосознаваемыми внутренними правилами, которые могут влиять на стиль питания во взрослом возрасте.

Еда в семье может нести множество коммуникативных посланий, каждое из которых в том или ином виде встречаются в семьях людей с расстройствами пищевого поведения (Teoh Synn Ee, A., 2023):

Последний пункт особенно актуален сегодня: в настоящее время активно развивается пропаганда определенного образа тела. Стройность и стремление к заданным в обществе стандартам красоты могут идти вразрез с культурой питания в семье. С одной стороны, в семьях продолжают передаваться установки, сформированные из опыта дефицита и голода («надо доесть»; «еда — это главное»), с другой — со стороны общества (а иногда и членов семьи) транслируется культ контроля, худобы и самодисциплины. В результате человек оказывается между двумя противоположными посланиями. Зачастую это выражается в конфликте лояльностей внутри расширенной семьи — например, бабушка стремится накормить внуков, а мать стремится ограничить их рацион и привить им совершенно иные привычки питания.

Все чаще расстройства пищевого поведения развиваются в подростковом возрасте — дети и подростки особенно уязвимы, так как находятся в процессе формирования телесной идентичности. Если в семье наблюдается акцент на контроле над телом, ограничениях или «правильном» питании, это может приводить к дисфункциональным отношениям с едой и телом у ребенка. Это, в свою очередь, повышает риск развития расстройств пищевого поведения и искаженного восприятия собственного тела — дисморфофобии. Важно понимать, что чрезмерная озабоченность питанием ребенка в семье может быть симптомом неразрешенной межпоколенческой тревоги и проявляться в виде гиперконтроля пищевого поведения ребенка, наказаниях и поощрениях через еду.

Кроме того, когда тема еды несет в себе множество подтекстов, человек может разучиться слышать собственный физический голод и чувство насыщения. В случае расстройств пищевого поведения этот конфликт превращается в циклы ограничений и срывов, которые в каком-то смысле напоминают поведение людей, переживших голод, — чередование дефицита и избытка. При этом мы нередко становимся свидетелями симптоматического накопительства еды (когда человек заранее специально запасает продукты для «срыва»). Чаще мы можем наблюдать это у пациентов с нервной булимией и компульсивными перееданиями, но и при анорексии случаются эпизоды переедания.

Таким образом, для меня работа с пищевым поведением — это не только работа с рационом, это работа с историей семьи. За каждой стратегией может стоять закреплявшийся десятилетиями механизм, объясняющий отношения с едой и характер коммуникации вокруг еды, ведь семья реагирует на условия среды как единый организм. Все это можно исследовать при помощи генограммы. Я предлагаю использовать фокусированную генограмму, которую я разработала как необходимый инструмент для работы с людьми с расстройствами пищевого поведения в своей практике. Представленный опросник предназначен для исследования пищевого поведения в предыдущих поколениях, в расширенной и ядерной семье и направлен на выявление семейных факторов, влияющих на отношение к еде, телу и формированию эмоциональной регуляции через питание. Опросник может использоваться как в индивидуальной, так и в семейной терапии.

В качестве диагностического инструмента можно также использовать аналог анкеты «Семейные роли» (Черников А.В., 2001). Разные члены семьи выполняют эмоциональные, коммуникативные и регулятивные функции (в том числе через приемы пищи). Я смоделировала оригинальный опросник для прояснения ролей в рамках пищевого поведения внутри семей. В каждой семье может быть свой «хранитель запаса», «контролер тарелки», «невидимка за столом» и «бунтарь вкуса».

Инструкция: Вспомните вашу родительскую семью (или текущую семью, если актуально) и отметьте, в какой роли чаще всего пребывали вы и другие члены семьи. Можно указать несколько ролей у одного человека.

1. Обиженный повар — готовит для всех, но болезненно реагирует на отказ или критику, через еду требует признания. «Я старалась, а ты опять сказал, что невкусно».
2. Подсластитель конфликтов — постоянно покупает сладости, угощает чем-то вкусным, приглашает к столу, когда в семье есть напряжение. «Давайте лучше кекс поедим — не будем ссориться».
3. Смотрящий за тарелками — следит, чтобы все ели правильно, не переедали и не капризничали. На постоянном прицеле пищевое поведение тех, кто за столом:"Ты уже третий кусок взял, хватит", «Ты это точно будешь? Ты уже ел!».
4. Умоляющий едок — ест, чтобы понравиться, угодить, чтобы никого не расстроить, чтобы «быть удобным»:"Я, конечно, наелся, но если вы так старались, поем еще немного…".
5. Официант на своей кухне — раскладывает еду по тарелкам, обслуживает, часто не садится есть вместе, как будто не имеет права на общее пространство за столом:"Я потом, не хочу. Я просто не ем сейчас".
6. Тайный поедатель — прячет еду, может есть ночью, когда никто не видит, часто испытывает чувство вины во время еды:"Только ночью можно спокойно съесть то, что хочешь".
7. Молчаливый обвинитель — сам ничего не говорит, но присутствием или взглядом «наказывает» за чужой выбор, садится за всеми за стол, молча отслеживает и строго оценивает чей-то прием пищи.
8. Святой постник — ест скромно, контролирует еду с аскетизмом, может показывать свое моральное превосходство через идею умеренности: «Я такое не ем, это лишнее. Лучше кашу на воде».
9. Объединяющий стол — организует трапезы, собирает семью: «Пока мы все вместе за одним столом — мы семья».
10. Оценщик еды — не ест без оценки, все сравнивает, критикует, привносит напряжение: «Ну, мясо в этот раз пережарено. Тетя Галя бы приготовила лучше».
11. Хранитель еды и запаса — всегда закупает продукты впрок, волнуется, если холодильник наполовину пуст, хранит крупы «на всякий случай»: «Все должно быть дома, вдруг завтра ничего не будет!», «Кто кроме меня об этом подумает!».
12. Активно кормящий — готовит, угощает, навязывает еду, забота часто выражается именно через приготовление: «Я вам приготовила, возьмите с собой».
13. Стыдящий — стыдит за недоеденную пищу, за капризы, за отказ от еды: «Ты знаешь, как люди раньше голодали?!»
14. Безголосый едок — ест то, что дают. Не жалуется, не говорит о вкусах, не заявляет о потребностях: «Все прекрасно, спасибо».
15. Бунтарь / нарушитель пищевых правил — отказывается от «традиционных» блюд, хочет есть в одиночестве, может быть веганом или сыроедом: «Я не хочу это есть, и не надо мне рассказывать, как „у нас принято“».
16. Хранитель остатков — доедает за всеми, ест стоя, быстро, приучен к идее, что свое — потом, главное — чтобы всем хватило: «Я за вами доем потом», «съем вчерашнее — не выбрасывать же».

Типология пищевых ролей в семье — удобный диагностический инструмент, позволяющий быстро выявить семейные паттерны, связанные с едой, а также оценить характер эмоциональных процессов во время приемов пищи, происходящих в семейной системе, выявить скрытые функции еды в семейной системе и обсудить это с членами семьи.
В комбинации с фокусированной генограммой опросник «Пищевые роли» позволяет рассмотреть проявления расстройств пищевого поведения у члена семьи не только как изолированный индивидуальный симптом, но и как особый способ семейной адаптации и системную репрезентацию исторически обусловленного семейного опыта выживания.

Таким образом, в работе с людьми с расстройством пищевого поведения мне представляется важным уделить внимание сформированному в расширенной семье особому пищевому менталитету, зачастую обусловленному травмой дефицита еды. Люди, которые учились жить в условиях постоянной нехватки продовольствия, сформировали отношение к пище не только как к средству насыщения, но и как к потенциальному источнику переживаний. Все это передавалось в интонациях, взглядах, привычках, чувствовалось и считывалось детьми, формировало определенные семейные паттерны в отношениях с едой. Внуки, правнуки и праправнуки тех, кому довелось жить в эпоху социальных катаклизмов в России, продолжают нести на себе этот «багаж» и создают новые семьи, в которых организация приемов пищи и пищевое воспитание осложнены травматичной реальностью предыдущих поколений.