«Любовь в «традиционных отношениях»» (Травкова М.Т. )

Если спросить современного человека, зачем и для чего он или она вступают в романтические отношения, то самым лидирующим ответом будет: «любовь». На втором месте, как правило, стоят «общие ценности» или «духовная близость» (Авдонькина, 2011; Черняк, 2004)

О любви нередко идет речь и при упоминании «традиционных ценностей» россиян, отмечены попытки усиления данного консервативного дискурса (Печерская, 2012). Но любовь, как мотив для вступления в супружеские отношения, любовь как основа для семьи и брака – не столь давняя наша реальность. Данная статья предлагает читателю некоторый взгляд на то, какое путешествие совершила романтическая любовь, прежде чем попасть в список «традиционных» семейных ценностей, и оказаться основой для семьи и брака. А также, какие новые вызовы и зоны уязвимости появились перед парами и семьями в результате такого «союза», и как на эти вызовы пытается откликаться современная психотерапия.

В антропологическом исследовании 1992 года такой концепт как «романтическая любовь» (исследователи отметили, что не всегда удается провести четкую границу между «романтической любовью» и «страстью») был обнаружен в фольклоре 88,5% от всех 166 изученных культурных сообществ. (Jankowiak, W. R., & Fischer, E. F. 1992).  При этом отношение к «романтической» (или «страстной») любви и представления о ней, такие как, нужно ли к ней стремиться или является ли она желаемым событием в жизни, — разнятся в эпохах и культурах. Так, например, признание в страстной или романтической любви в традиционной китайской культуре скорее не радостное для протагониста событие (Hsu, F. L. K., 1981.) Кросс-культурные исследования между китайскими и американскими студентами, показывают, что есть различия и в современных представлениях о «романтической любви», в частности, в том, что они назвали «гедонистическим негативом»: китайские студенты чаще склонялись к мысли, что любовь без страданий не может быть истинной. (Wu, S., 1992) «Романтическая любовь» всегда исторически и социально обусловлена, подразумевает идеализацию партнера («тот самый» или «та самая», уникальный, единственный), встреча с которым «наполняет», «захватывает полностью», дает чувство выхода за рамки собственного бытия (Karen K.Dion, Kenneth L. Dion., 1996).  Подобная вовлеченность подразумевает и сексуальную эксклюзивность партнера, то есть моногамные отношения. К тому же страсть – временна, а романтическая «истинная любовь» — вечна и подразумевает постоянное единение с объектом любви (Гидденс, 2004)

Такой набор «компонентов»: моногамия, страсть, интимность, сексуальность, мистическое переживание вовлеченности и разделенности бытия с Другим и все это в рамках повседневной рутины длительных отношений эгалитарных партнеров, — сложился только в нашем времени.

Сама любовь как интимное переживание, как интимное чувство к конкретному человеку, начинает формироваться в значимой для нас древнегреческой культуре, но субъективным чувством назвать ее нельзя. Женщина выполняла репродуктивную функцию и являлась для мужчины только матерью наследников, домоправительницей и надсмотрщицей над рабынями. Страсть, а также общение, были вынесены за пределы семьи и принадлежали гетерам. Брачный союз скорее делал женщину собственностью определенного мужчины, но никак не подразумевал эгалитарности или его ей верности. (Аккерман Д., 1995).

Возвышенные романтические чувства к Прекрасной Даме периода Средневековья тоже вынесены за пределы долгосрочных моногамных отношений – брака.  Воспевание прекрасной дамы и поклонение ей нередко носили платонический характер и были некоей самоцелью, без учета индивидуальных свойств женщины, скорее социальной игрой, интересной мужчинам, чем проявлением подлинного интереса к индивидуальности Дамы (Рябова,1999; Пастуро,2001) Отношение к женщине в европейском Средневековье амбивалентно, наряду с обожествлением, берущим начало в культе Мадонны, существует и понимание о «греховности» женской природы. Женских ролей в Средневековье три: жена, монахиня и блудница.

«Жена характеризовалась как женщина, сумевшая под контролем супруга с помощью смирения, стыдливости, трудолюбия обуздать свои порочные женские склонности. Её включение в средневековый социум осуществлялось посредством института брака, в рамках которого она выполняла свою основную функцию — поддержку мужчины в границах приватной сферы — помощь в спасении души, продолжении рода, ведении хозяйства. Блудница рассматривалась как необходимое социальное зло. Блудницы включались в социум через институт внебрачных сексуальных отношений, их основной функцией было регулирование сферы сексуального. Они не позволяли сексуальным притязаниям мужчин разрушать социальные и семейные устои христианского общества, а также исполняли пассивную посредническую роль в осуществлении контроля над сферой сексуального со стороны государства и Церкви. Монахиня выступала как женщина, отринувшая ценности земного мира и сосредоточившая все свои помыслы и устремления на Боге. Включенная в социум посредством института монашества, она выполняла свою основную функцию по обеспечению актуализации сферы сакрального — представляла собой эталон благочестия для женщин и демонстрировала справедливое воздаяние за богоугодный образ жизни не только на Небе, но и на земле, где обладала рядом прав, не доступных большинству мирянок.» (Букатова Д.М., 2011) Идея романтической и/или страстной любви и моногамный брак для человека Средневековья не просто не пересекаются, но и даже отрицаются: Как сказано в «Трактате о галантной любви» 12 века: «между супругами любви быть не может, ибо «любовь требует тайны и поцелуев украдкой» и «невозможна без ревности, без постоянной тревоги о том, как бы не потерять возлюбленную» (Андре Капеллан «De Amore» «Трактат о галантной любви», по Блонин,1996)

Взгляд на супружество, как священный союз, духовное товарищество двоих тоже оформился не сразу, еще к до 9-12 века в Европе существовала полигамия, и «если с полигамией к XII веку церкви удалось полностью справиться, то конкубинат оставался реальностью еще очень долго после того, как моногамный брак был провозглашен таинством и единственно законной формой. Поэтому церковь официально запретила конкубинат для священнослужителей лишь в 1215 году, а для светских лиц — в 1514 году.» (Рябова, 1999, стр. 109-110)

В эпоху Возрождения и Реформации в понимании любви доминируют две тенденции: любовь как космическая сила и любовь, как зов природы. «Отношение к браку на этом историческом этапе выразилось в изменении законов о браке. Деятель Реформации в Германии Мартин Лютер (1483—1546) считал, что целью брака являются рождение детей и совместная жизнь супругов во взаимной верности. В XV веке в Германии, Голландии, Скандинавии и Шотландии стал распространяться взгляд на брак как на духовное единство мужа и жены. Законодательством было подтверждено право женщины на повторный брак, если, например, муж ей изменяет. В Англии эта точка зрения получила признание на двести лет позже. Один из ведущих деятелей Реформации Жан Кальвин (XVI век) считал, что внебрачный союз между мужчиной и женщиной должен быть проклят. Брак, по его мнению, дается людям свыше, дабы обуздать похоть. По мнению Кальвина, в браке не должно было оставаться места удовольствию, радости, чувственности; отношение к женщине в целом, — это отношение к заведомо греховному существу. (Егоренкова Е.Н., 2011, стр. 47-53) Как мы видим, семейная жизнь – не об отношениях пары, а об отношениях пары с Богом. Страсти в таких отношениях места нет, сексуальность ограничена прокреацией, и такая же, если не более жесткая картина сложилась в русской православной традиции, о чем красноречиво свидетельствует «Домострой».

В эпоху Просвещения — XVII век – наряду с существующим в аристократических кругах искусством флирта, провозглашается, что любовь — неконтролируемое чувство, и не может служить надежной основой для брака. «Для того, чтобы быть способными исполнять семейные обязанности и заниматься домашними делами, формирующими нравственный характер, хозяин и хозяйка семьи должны любить друг друга без страсти» (Цит. по; Жеребкину С., Рябова, 1999, с. 409). При этом «сексуальная свобода следует за властью и является выражением ее», а значит, «возможности, которыми располагали для внебрачных связей мужчины, были сколь угодно многочисленными.  … Только в аристократических группах имелась определенная сексуальная привилегия, открыто допускаемая для «респектабельных женщин…» (Гидденс, 2004, стр. 64)

Для почти всех аристократий, сексуальность в браке была целомудренной, а «страсть» и эротика принадлежали всегда внебрачной связи. Исключением являлась Европа, где мистическое единение мужчины и женщины понимается как часть процесса познания самого себя и познания Бога. «Временная идеализация другого, типичная для страстной любви здесь соединялась с еще более постоянным единением с объектом любви» (Гидденс Э., 2004, стр.64)

На рубеже 18-19 вв., с связи с индустриальными и социальными трансформациями в обществе, ослаблением поколенческих связей, то страстное чувство, которое произрастало из любви к Богу, а позже в рыцарском романе стало основой отношения рыцаря к Прекрасной даме, превращается в близкий и знакомый нам концепт «романтической любви», к которому стремится каждый и без которого индивид как бы предполагается «ущербным» (Шадрина А., 2004) Огромную роль в этом сыграла эмансипация женщин, массовое внедрение женских оральных контрацептивов и «сексуальная революция» 80-хх, чей тернистый путь красноречиво описан ее современником Коном И.С. (Кон И.С., 2000).

С середины 1990-х происходит стремительная трансформация брачно-семейной модели в России: «Преобладающим типом семьи в России остается супружеская пара, в основе которой лежит зарегистрированный брак. Но привычным явлением становятся «сожительство» разной продолжительности без заключения официальных отношений, «гостевые браки», когда партнеры поддерживают устойчивые связи, но живут порознь, и увеличение доли неполных (внебрачных) семей» (Римашевская Н.М., 2009. Стр. 250).  Сексуальность теряет свою упрощенно-одиозную однозначность и рассматривается не только в репродуктивном, но и в личностном аспекте. О. С. Васильева формулирует результаты этого переосмысления следующим образом: а) сексуальность перестает быть только мужской прерогативой и признается равно значимой для мужчин и для женщин; б) она выходит за пределы юридического брака, реализуется и рассматривается в новой системе отношений и ценностей; качественный характер этих изменений актуализирует значение поиска критериев нравственности в сфере проявлений пола и сексуальности; в) супружеская сексуальность несводима только к деторождению, и все более изменяется в сторону автономизации брачного, сексуального и репродуктивного поведения (Васильева О. С., 1999). Сексуальность, выносимая «страстной любовью» за рамки законного брака, теперь должна быть внутри него, а «привязанность между супругами имеет тенденцию преобладать над сексуальным пылом». (Гидденс, 2004)

 Итак, трансформации концепта «романтической любви» в начале 19 века приводят к тому, что она – со всеми ее атрибутами, начинает размещаться там, где ее никогда не было: в длительные парные моногамные отношения, основу для будущего супружества. Романтическая любовь – это то, с чего, как ожидается, должен бы начинаться союз двух людей, как на то указывают исследования, упомянутые в начале статьи. Она же должна обеспечить основу для счастливой и страстной жизни, она же, при «верном» выборе партнера присутствует в отношениях пары «пока смерть не разлучит их» и исключает утечку сексуальности и интимности «на сторону».  На наш взгляд, этот набор задач парадоксален. Компоненты, из которых складываются ожидания к «романтической любви» в браке или длительных отношениях, обеспечиваются условиями, которые невозможны одновременно и исключают друг друга. Так, едва появившись на свет эта «химера» брака и романтической влюбленности в одном флаконе тут же начинает рассыпаться, но «его основополагающий миф (пара, объединенная любовью) сохраняет почти универсальную законность» («Против любви»).

Это рождает новую топографию страданий и проблемных точек, связанных с интимными и любовными переживаниями. «Ситуация выбора и возможность не встретить ответного интереса делает ведение «переговоров» на свободном брачном рынке эмоционально заряженным процессом» (Шадрина А, 2014). Теперь выбор «той самой» или «того самого», и обратное – «выбрали ли при этом меня» становится еще и моментом нашей самоактуализации, проверкой на самоценность, частью процесса самоидентификации. Неудавшийся брак, разрыв, супружеская неверность, безответная любовь и даже ее длительное отсутствие маркируются теми, кто их переживает, как «со мной что-то не так» или «мне что-то не удалось» и приобретают личностную значимость.

По мнению некоторых социологов, в сохранении «основополагающего мифа» виновата и психотерапия, или психотерапевтический язык, проникающий через масс-медиа в повседневность, и формирующий определенный новояз, с новыми концепциями, задающими рамки представлений и новую рационализацию эмоционального плана любовных переживаний (Eva Illouz, 2007). Исследований, посвященных влиянию терапевтического дискурса на формирование отношений на именно российской выборке, нам не известно. Но, например, при наборе в поисковой строчке Google словосочетания «токсичные отношения» пользователь увидит 6 с лишним миллионов результатов, а при запросе «здоровые отношения» — 213 миллионов.

Сложно сказать, что предшествует: формируют ли новые «болевые» темы развитие психотерапевтических технологий, поясняющих их потребителям, каковы именно «здоровые отношения» или, как уверяют некоторые социологи, психотерапия становится агентом влияния и агентом рынка, создающим новые проблемные поля, — это поле для отдельной дискуссии. Остановимся на допущении, что «терапевтические подходы «не предлагают правильные оценки измерений, оказывающий влияние на личную жизнь…скорее они являются выражением процессов рефлективности, которые они вычерчивают и помогают сформулировать. Многие из них выступают в качестве эмансипаторов, они указывают на изменения, которые могли бы освободить индивидов от тех влияний, которые блокируют их автономное развитие» (Гидденс, 2004)

Если смотреть на психологию и психотерапию таким образом, то из предлагаемых ею решений можно, как минимум, делать выводы о наличии неких потребностей, на которые она пытается ответить. Иначе говоря, на что же указывают «эмансипаторы»? Предлагаем вам самый общий, не претендующий на всеохватность обзор, который обозначает некоторые современные тенденции, являющиеся, на наш взгляд, довольно любопытными:

Отметим сразу естественно-научную попытку ответа на вопросы вокруг тем «романтической любви», длительного брака, моногамии, эротики и привязанности: нашумевшее исследование в области нейрофизиологии и биохимии романтической любви, принадлежащее Хелен Фишер. Из исследований, происходящих в организме и мозговых структурах влюбленных, она делает вывод, что мы обладаем тремя различными мозговыми структурами, обеспечивающими возможность испытывать разные виды любви в один и тот же период времени: сексуально-окрашенную влюбленность (sex drive), романтическую любовь и чувство глубокой устойчивой привязанности. Так что, пишет Фишер «биологически возможно, проявлять чувство глубокой привязанности к основному (primary) партнеру, при этом быть романтически влюбленным в другого и при этом же ощущать сексуальное влечение к еще большему числу людей… это позволяет нам быть социально моногамными и тайно изменяющими одновременно» (Fisher H., 1994). К Фишер вольно или невольно присоединяются биологи-эволюционисты, которые говорят о том, что человеку как виду не присуща моногамия, но некоторые ее преимущества, такие как уверенность во вкладе ресурсов именно в собственное потомство, оправдывают ее как стратегию. При этом, люди – среди тех редких (всего 3 процента) млекопитающих, которые образуют устойчивые пары. Эмоциональная привязанность, появившаяся, вероятно, из переноса отношений привязанности мать-дитя на взрослого партнера играла свою роль в стратегии удерживания партнера, что обеспечивало ресурсы и родительский вклад. (Roberts S.C., 2012, р 93-94)

Интересно, что эти данные, в их прикладной проекции на поле консультативной психологии и психотерапии, превращаются в не менее противоречивые методологии исцеления тех или иных «любовных ран». Можно сказать, что поле психотерапии, с одной стороны, пытается удержать вместе противоречивые «компоненты» романтической любви и долгосрочных отношений (или брака)

Так, одно из направлений консультативной помощи откровенно посвящено укреплению привязанности в паре через обретение новых навыков коммуникации и иной степени доверия. (Готтман, Джонсон, Симеоне-де Франческо). В данной парадигме пары или каждый из пары должен делать некую работу, касающуюся поддержания интимности, правильной стратегии поведения в конфликте: так Сью Джонсон в своей книге «Обними меня крепче» и в одноименном тренинге помогает парам выстроить друг для друга «надежную гавань», отделенную от «бурь» внешнего мира (Джонсон С., 2018). Встречаются также метафоры об охране границ отношений, как некой территории, созданной двумя людьми, за которой требуется некий постоянный уход. «Ослабление эмоционального поля супругов сделало их «дом отношений» незащищенным от внешних воздействий», пишет Готтман (Готтман, 2014, стр.79). Интересно, что эта линия развития, — взгляд на отношения как на постоянный труд и созидание, работу имеет обратный эффект немедленной усталости и нежелания быть в «серьезных отношениях» с их высокой нагрузкой.

По ироничному замечанию Лоры Кипнис (Kipnis L., 2003), если интимность в паре превратилась в работу, которую еще и нужно делать после работы (labor-intensive intimacy), то адюльтер в таких условиях становится чем-то вроде отпуска. «Работа над отношениями», и особенно работа над сексуальностью в паре, да и сама идея такой работы вызывают сопротивление там, где есть вера в то, что страстное сексуальное желание к партнеру должно возникать само по себе и приводить к «ars erotica», — «культивации сексуальных умений, способности давать и испытывать сексуальное удовлетворение со стороны обоих полов через рефлексивно организованное множество источников сексуальной информации, советов и обучения» (Гидденс, 2004). Иначе говоря, это убеждение, что «если любишь, то и в сфере сексуального все должно быть хорошо», — мысль, преследующая пары со времен Мастерс и Джонсон.

На фоне «работы» и «усталости» от работы меняется и взгляд на «раны любви»: Если измена супруга для женщины века 18-го была малоприятным событием, но не чем-то, на что она могла как-то особенно влиять, то для современной женщины отвержение партнера или его неверность их отношениям – иной вызов, призывающий ее решать и определяться. Похоже, если раньше после измены супруга или супруги нужны были веские причины, чтобы разорвать отношения, особенно для женщин, то теперь нужны веские причины, чтобы разрешить себя остаться, поскольку «прощение» связано с как будто неким недостатком уважения к себе. На это указывают все громче звучащие советы относиться к факту неверности как к «окну в другую реальность» и анализировать случившееся, поскольку «после измены, искреннее чувство вины, приводящее к раскаянию, становится ключом к восстановлению отношений» (Перель, 2018. Стр.90)

Технологии терапевтических вмешательств в ситуации неверности партнеров и нарушения интимности в паре – сравнительно новая реальность психотерапии, мы полагаем, вызванная к жизни именно этими изменениями: неверность супруга или неуспешность в романтических отношениях теперь прямо связаны с самооценкой и идентичностью. Глядя на предлагаемые решения можно делать и выводы о том, где предлагающие их видят «болевые точки». Мы не беремся сейчас исследовать все многообразие подходов и тренингов, посвященных теме, но если говорить о тех, что имеют доказательную базу, то справочник по супружеской терапии (Gurman A.S, Lebow J.L., Snyder D.K., 2015), выделяет следующие подходы, работающие с ситуацией измены как с ситуацией, требующей особого терапевтического протокола:

  • Супружеская когнитивно-бихевиоральная терапия работает с деструктивными взглядами пострадавших на самих себя, партнера и их отношения, исходя из того, что когнитивная и эмоциональная симптоматика в таких случаях подобна симптоматике ПТСР и интегрируя в данную работу также и терапию травмы. Модель исцеления подразумевает те же три стадии, что и в терапии травмы: 1) помощь в совладании с травматическими эффектами измены; 2) создание представления (нарратива) о причинах измены; 3) интеграцию нового опыта и его осмысления в повседневную жизнь клиента. (Snyder D.K., Balderrama-Durbin C., 2012) На второй стадии происходит интеграция подходов, ориентированных на внутреннее эмоциональное переживание, консультант помогает паре понять причины, сделавшие инициатора измены уязвимым к ней.
  • Интегративная когнитивно-бихевиоральная терапия супружеских пар фокусируется на принятии (acceptance) и двух основных задачах: 1) помочь партнерам вновь ощутить сострадание (compassion) и эмпатию друг к другу; 2) занять эмоциональную дистанцию по отношению к конфликту. (Jacobson, N. S., Christensen, A.1996)
  • Эмоционально-фокусированная терапия (Гринберг, Джонсон) смотрит на супружеские отношения с точки зрения теории привязанности. С точки зрения ЭФТ, измена – это нарушение привязанности в паре. Консультационный процесс коррекции охватывает признание случившегося; понимание влияния измены на пару; раскаяние инициатора измены в безопасных условиях, когда пострадавший партнер готов услышать и принять это раскаяние (HalchukE., Makinen J.A., Johnson S.M, 2010)
  • Деление не по методологическим школам, а в зависимости от того, какие именно психотехники находятся в фокусе, дает разделение на две больших группы подходов к терапии измены:
  • -работу с ситуацией измены как с психологической травмой или ПТСР
  • — работу с ситуацией измены, основанную на процессе прощения и принятия

Мы полагаем, что этот небольшой экскурс дает возможность говорить о том, что слом романтических отношений приравнивается по эффектам к травматизации, то есть событиям такого рода, которые нарушают представления о собственной идентичности и окружающем мире.

В разрезе работы с травмой любопытно упомянуть еще один протокол: «Избавление от позитивного аффекта для освобождения от боли неразделенной любви» (Targeting Positive Affect to Clear Unrequited Love, Codependance, Avoidance and Procrastination” Jim Knipe) в EMDR (терапия травмы посредством десенсибилизации с помощью движения глаз), разработанный именно для преодоления переживаний о бывших партнерах после разрыва в «ускоренном» варианте. (Shapiro R., 2005). Его наличие, на наш взгляд, любопытное свидетельство того, что современный человек не желает страдать от любви если она не удалась.  Это интересный ответ на тревожную неопределенность встретить не «ту самую или того самого».

Помимо работы над отношениями, спасением отношений, а также избавлением от неудавшихся отношений, есть еще один взгляд, — отрицающий возможность самой рамки, в которой должны уживаться моногамия, эксклюзивность, духовный союз, страсть и долговременность.

Речь о переосмыслении самого классического понимания любви, отказа от моногамной рамки и атрибутики пары, от самой основы «романтической любви», подразумевающей союз двух сердец и их встречное движение друг к другу. Полиамория или «эксперимент по расширению рамок моногамного идеала» основывается на достигнутых договоренностях, равенстве и честности (Шадрина, 2014, стр 139). Она не отвергает ценности актуального партнера, но не желает отказываться от ценности новых встреч, нового романтического, интимного, дружеского и сексуального опыта. В этой связи «полиамория может быть рассмотрена как попытка преодоления “кризиса сексуальности” и восстановления содержания через реинкарнацию элементов прошлого – через сочетание разнообразия форм сексуальных практик постклассического типа любви и внутреннего содержания классического типа любви». (Григоренко О.В., 2018)

Некий компромисс между подходами, которые «чинят» и теми, что отказываются от самих рамок, в которых эта «починка» кому-либо нужна, а также некую техническую опору, предлагает в своей книге «Новая моногамия» Тамми Нельсон (Nelson T., 2013). Она предлагает рассматривать моногамные эксклюзивные отношения как некий не заданный заранее и дискутабельный спектр тем, помогающий нам исследовать себя: то есть, одновременно признавать наличие этой «рамки», но постоянно рефлексировать оправданность ее существования.  Нельсон говорит об «эксплицитной» моногамии, с которой мы обычно начинаем отношения с партнером: открыто выражаемых, вербализованных и ритуализированных договоренностей при заключении союза, сюда, например, относятся обещания и брачные клятвы, в которые мы верим, когда произносим их искренне. И о моногамии «имплицитной»: необсуждаемые, принятые как бы по умолчанию из социокультурных установок и собственных стереотипов ожидания и договоренности о том, как реагировать на факторы вне актуальной пары, начиная с отношений с родителями и заканчивая интимными отношениями. С ее точки зрения столкновение «эксплицитного» и «имплицитного» контрактов неизбежно, но именно оно дает паре шанс на «настоящее знакомство» друг с другом, а также каждому – через это столкновение – с самим собой. Предлагаемый ею протокол предлагает систему регулярных переговоров и проверок по основным темам и пунктам, касающимся взглядов и представлений, особенно на сферу интимного. Можно сказать, что это тот же призыв к откровенности и честности, который является «методологической базой» полиамории.

Можно ли утверждать, что мы медленно, но верно движемся к системе убеждений, в которой, по словам Перель мы будем понимать, что «наши партнеры не принадлежат нам, мы только арендуем их, а договор аренды не бессрочный»? (Перель Э., 2018, стр. 335) Такая установка мыслится как плохое начало для отношений, но рано или поздно с ее правотой сталкивается каждая вторая (если брать развод) и каждая первая (если учитывать смерть одного из партнеров, которая наступает раньше) пара. Столкновение между концептом романтической любви и рамками «брака» как социального института, дарят нам новую, уникальную возможность, преодолеть и первое, и второе. Отказ от «романтического идеала» позволяет нам ясно увидеть Другого рядом с нами. Признание, что рамки парного моногамного союза не могут вместить в себя всей нашей самоактуализации, — сталкивает нас с собой и с автономностью Другого.   Дает ли такое положение вещей нам шанс на истинную Встречу и сколько в этой Встрече в итоге будет участников: один (я сам), двое или больше — это вероятно, квест, который каждый создаст и пройдет самостоятельно.

ЛИТЕРАТУРА:

  1. Авдонькина, «Мотивы создания семьи и прогнозирование супружеских отношений», 2011. Ссылка: https://cyberleninka.ru/article/n/motivy-sozdaniya-semi-i-prognozirovanie-supruzheskih-otnosheniy
  2. Аккерман Д. Любовь в истории. — М.: Крон-Пресс, 1995.
  3. Блонин В.А. Любовные связи и их литературное преломление во Франции XII века // Частная жизнь. Человек в кругу семьи. – М.: 1996. – С. 163
  4. Букатова Д.М. Христианская концепция брака и ее роль в формировании средневековых гендерных идеологий // журнал «Знание. Понимание. Умение», 2011, №4
  5. Васильева О.С., Хмарук И.Н. Супружеская измена как предмет социально- психологического исследования // Прикладная психология, 1999, №2, с.59- 66.
  6. Гидденс Э. Трансформация интимности. Сексуальность, любовь и эротизм в современных обществах / Пер. с англ. В. Анурина. СПб. Питер, 2004
  7. Готтман Д., Сильвер Н. Как сохранить любовь в браке. Спб. Питер, 2004
  8. Григоренко О.В. Феномен полиамории в современном обществе: социологический анализ // Вестник Московского университета. Серия 18. Социология и политология. 2018. 24(2), стр. 139-155
  9. Григоренкова Е.Н. К вопросу о роли религиозного фактора в развитии системы гендерных отношений Германии XVI-XVII вв. // Гумбольдтские чтения. Сборник материалов международной научно-практической конференции. Барнаул. 2011
  10. Джонсон С. Обними меня крепче. Манн, Иванов и Фарбер. 2016
  11. Кон И.С. Клубничка на березке. Сексуальная культура в России — М.: Время. 2000.
  12. Пастуро М. Повседневная жизнь Франции и Англии во времена рыцарей Круглого стола/ Перевод с французского — М.: Молодая гвардия, 2001
  13. Печерская Н.В. Мифология родительства: анализ дискурсивного производства идеальной семьи //Журнал исследований социальной политики. Том 10. № 3. 2012
  14. Римашевсая Н.М., под ред. Гендерные стереотипы в меняющемся мире: опыт комплексного социального исследования. М: Наука. 2009
  15. Рябова Т.Б. Женщина в истории западноевропейского средневековья. – Иваново: Издательский центр «Юнона». 1999
  16. Шадрина А. Не замужем. Секс, любовь и семья за пределами брака// М: Новое литературное обозрение. 2014
  17. Черняк Е.М. Социология семьи — М.: Издательско-торговая корпорация «Дашков и Ко». 2004
  18. Illouz E., (2007) Cold Intimacies. The making of emotional capitalism. Polity Press – UK
  19. Hsu F. L. K., (1981) Americans and Chinese: Passage to differences (3rd ed.), Honolulu: The University Press of Hawaii.
  20. Gurman A.S., Lebow J.L., Snyder K.D. (2015) Clinical Handbook of Couple Therapy. Guilford Publications
  21. Jacobson N. S., Christensen A., (1996) A Norton professional book. Integrative couple therapy: Promoting acceptance and change. W W Norton & Co — New York.
  22. Jankowiak W. R., Fischer E. F., (1992) A cross-cultural perspective on romantic love. Ethnology. 31. 149-155
  23. Karen K.D., Kenneth L. D., (1996) Cultural perspectives on romantic love. Personal Relationship. Issue1. March. 5-17
  24. Kipnis L., (2003) Against Love: A Polemic. NY.
  25. Nelson T., (2013) The new monogamy. New Harbinger Publications.
  26. Roberts S.C., (2012) Applied Evolutionary Psychology. Oxford University Press
  27. Shapiro R., (2005) EMDR Solutions. Pathway to Healing. W.W. Norton and Company. NY-London.
  28. SnyderK, Balderrama-Durbin C., (2012) Integrative Approaches to Couple Therapy: Implications for Clinical Practice and Research” in Behavior Therapy. Volume 43. Issue 1. March. 13-24.
  29. HalchukE., Makinen J.A., Johnson S.M. (2010) Resolving Attachment Injuries in Couples Using Emotionally Focused Therapy: A Three-Year Follow-Up. In Journal of Couple & Relationship Therapy. Innovations in Clinical and Educational Interventions. Volume 9. Issue 1.
  30. Wu S., (1992) A comparison of American and Chinese conceptions of love. Unpublished doctoral dissertation. Psychology Dept.. State University of New York at Buffalo.