Психотерапия стала очень модной. Поэтому она стала более эффективной

Анна Яковлевна Варга, системный семейный психотерапевт, кандидат психологических наук, член правления Общества семейных консультантов и психотерапевтов, член тренингового комитета Европейской ассоциации семейных психотерапевтов (EFTA-TIC), председатель оргкомитета конференции “Сохранение и развитие связей в социальных системах: больших и малых” любезно согласилась обсудить с Новгородовой Ксенией свои взгляды на терапию и особенности работы с современными семьями.

Далее К. — Ксения Новгородова; А. — Анна Варга

К.: Добрый день, Анна Яковлевна. Как Вы считаете, есть ли у современной психотерапии кризис, или все изменения в профессии нормативны? Тот факт, что сейчас почти все психологи ведут блоги, не скрывают свою жизнь, рекламируют себя — как это отражается на терапевтическом процессе? «Старая» школа ведь учила нас вести достаточно закрытый образ жизни, чтобы клиенты знали про терапевта самый минимум.

А.: Добрый день, Ксения. Я не вижу кризиса в современной психотерапии. Психотерапия и психотерапевты очень социально чувствительны. Все, что происходит в обществе, обязательно коснется психотерапии. Психологи, с точки зрения моего поколения, нарушают некоторые стандарты профессионального поведения, но для следующих поколений коллег это нормально. Многие стандарты были разрушены ковидом и работой онлайн. Даже традиционные психоаналитики стали работать дистанционно, они, наверное, страдают от этого больше нас всех. Еще до ковида Интернет дал огромные возможности для обучения, саморекламы, продвижения профессии, и одновременно, для профанации этого всего. Почти кто угодно может набрать себе онлайн-курсов по практической психологии, создать коллекцию свидетельств и начать практиковать. С одной стороны, в профессию «заплывают» безумцы, вплоть до бредовых больных, еще не утративших свои когнитивные способности, но с другой стороны, приходят и таланты, которые, правда, после онлайн-обучения начинают повышать свое мастерство на очных супервизиях, в психиатрических больницах или соматических клиниках с реальными больными, получают психотерапию в своем направлении, а не просто чтобы «чисто попробовать гештальтиста, аналитика и нарративного практика».

“

Психотерапия стала очень модной. Поэтому она стала более эффективной. Похоже на то, как в начале ХХ века был модным гипноз, и на сельских ярмарках условный гипнотизер мог в транс погружать и даже вызвать ожог «силой внушения».

Блоги психологов бывают разными. Некоторые полезны для продвижения профессии, для повышения психологической грамотности, для просвещения. Другие производят смешной и отвратительный контент: не соблюдают конфиденциальность клиентов, демонстрируют себя неглиже, считают, что текст о себе в стилистике «смотри и учись» является профессиональным. Здесь бы нужно сильное профессиональное сообщество, которое продвигает критерии качества, предлагает свою экспертизу, чтобы люди могли понимать, кто самозванец, а кто реально профессионал. Это работа на энтузиазме и никакой сиюминутной выгоды не будет. Людей, готовых этим заниматься, немного.

К.: Как вы думаете, чему психолог будущего должен будет учиться в первую очередь — какими навыками должен обладать психолог нового времени?

А.: Думаю, что базовые вещи не меняются. Хорошее проверенное образование с клиническими практиками (сразу подчеркну, что распространяемые теперь программы по клинической психологии онлайн — это профанация), супервизии и учебная психотерапия, обучение тем направлениям, которые распространены в мире, а не «домашним заготовкам» вроде восточно-европейской версии общепризнанных подходов или вообще «несуществующему животному» с человеческим лицом некоего лидера. После такого базового набора психолог может специализироваться, выбирать и пробовать новые методы.

К.: Вы работаете в системном семейном подходе. Где вы сталкиваетесь с системным мышлениеми кроме психотерапии? Как оно Вам помогает в жизни?

А.: Системное мышление помогает много где. Например, при оценке реальности, чтобы не впадать в тревожный маразм «все пропало», при выстраивании финансовых стратегий, вообще всегда при далекоидущем планировании.

К.: В одном из интервью столкнулась с фразой «наблюдатель меняет наблюдаемое», принцип, на который можно опираться в системном подходе, как он работает внутри семьи и в терапии?

А.: В терапии очень помогает. Облегчает дело: сидит терапевт, молчит, головой кивает и фактом своего присутствия уже помогает. Наблюдает, и клиентская семья обретает свое лучшее «издание». И в семье: позиция наблюдателя снижает реактивность. Только страдальцу встать в позицию наблюдателя очень трудно.

К.: Для мозга правда нет разницы, наблюдаем ли мы что-то действительно или только представляем, что это существует в реальности? Спрашиваю, потому что в терапии клиентам часто делают предписание: «Попробуйте себя вести так, будто бы желаемое уже есть». Поясните для наших читателей, как оно работает?

А.: Разница есть. Когда человек представляет себе что-то, он как бы тренируется: знает, но не умеет. А когда он это исполняет, он получает обратную связь, «корректируется» как-то, пробует снова и снова, начинает овладевать своим поведением. «Как будто бы» — это предписание для модификации реального поведения, а не для мечтаний.

К.: Давайте поговорим про семьи. Семьи нового времени — чем они отличаются? Они по-другому справляются со стрессом? Войны, кризисы, финансовые трудности — все это сопровождало институт семьи всегда, но что особенного происходит сейчас, в XXI веке, в семейных процессах в условиях стресса?

А.: Не вижу, чтобы происходило что-то особенное в XXI веке. Все стрессоры, как правило, ослабляют и разрушают семейные связи. Ничего специального не происходит. Семьи распадаются, создаются новые союзы, многие из них непрочные. Растет число людей, предпочитающих жить в одиночестве. В трудные времена рождаемость падает, особенно в тех местах планеты, где развита контрацепция, и люди могут выбирать, иметь или не иметь детей.

К.: Со стрессом разобрались, давайте разбираться с эмоциями. В семье прошлого эмоции больше были под запретом. В современных семьях как будто эмоциональный интеллект растет. Как это влияет на семьи? Научились ли люди не показывать свои эмоции, а рассказывать про них?

А.: Эмоции не были под запретом. Эмоции социально конструируются. Это означает, что качество переживания и поводы для них связаны с культурой общества на определенный момент времени. Например, любовь рыцаря к прекрасной даме в Средние века не была любовью в нашем понимании. Рыцарь не домогался прекрасной дамы, не грезил о ней, у него была жена и дети. Это был способ продемонстрировать сервильность, показать верность своему сюзерену. Влюбиться в прекрасную даму было большим несчастьем («Тристан и Изольда» — первое, что приходит в голову). А вот последующие понимания такой «рыцарской любви» несли на себе признаки иного времени, иной культуры. Пришло все к известному неврозу Мадонна-Магдалина в начале ХХ века.

“

Эмоциональный интеллект, по моему мнению, это маркетинговый ход. Все его составляющие были присущи людям, и отлично помогали в карьере всегда.

К.: А что касается дистанции в современных семьях? Семьи стали очень мобильными, миграция воспринимается как часть нормы. Как это влияет на трансгенерационные связи?

А.: На семьи влияют разлука и способы проживания ее. Связи родственные и детско-родительские лучше сохранять, даже в формате «контакт ради контакта». Развод нужно эмоционально завершать. Это не дает снижать уровень функционирования семьи, как мы все знаем. Для психотерапевтов появились новые вызовы — как помогать сохранять связи, когда разлука вынужденная.

К.: А что же даёт системам устойчивость сейчас, когда есть такая толерантность к разрывам и дистанции?

А.: Системы видоизменяются. И в своих новых вариантах они вполне устойчивы. Люди стадные по своей природе, и они могут создавать разнообразные стаи. Человек и его домашние питомцы — стая. Группа близких друзей — стая. Последовательно сменяющиеся семьи у одного человека — стая. Человек и его ИИ — стая, за него даже замуж можно выйти. Видоспецифическое поведение людей не меняется, это и создает устойчивость.

К.: А реально ли остановить процент разводов или мы приходим к тому, что развод — уже скорее норма жизни?

А.: Да, это скорее норма.

К.: Что важно исследовать в генограмме семьи, где разводы — это «семейный стиль»?

А.: Развод — это способ снижать тревогу и напряжение. При работе с генограммой важно понимать, что вызывало у предков такие переживания, которые они пытались разрешать разводом. Помогали ли им разводы? Как они проходили? Какой процесс трансгенерационной передачи формировался?

К.: Способна ли работа в генограмме стать способом вернуть связность поколений? Когда Вы работаете с генограммой, тянутся ли люди больше к своим родным, к разговорам?

А.: Да, если коротко, то генограмма хороший способ оживлять связи.

К.: Почти любой, кто заглянет в свою генограмму и в генограмму “соседа” увидит, что Россия после ВОВ — про женские семьи, про сильных женщин, которые очень много тащили на себе. Как тот след сказывается сейчас на современных семьях?

А.: Как в любом социально регрессивном обществе мы видим, что детско-родительские связи крепче супружеских, женщины чаще становятся гиперфункциональными в своих семьях.

К.: Значит, перед психологами стоит важная задача укреплять супружеские связи, актуально ли предписание «раз в неделю на сутки без ребенка»? Или сейчас нужно рекомендовать что-то еще для устойчивости?

А.: Да, актуально. Особенно в детоцентрических семьях. Оно создает баланс подсистем: детско-родительской и супружеской. Я еще рекомендую играть в разные игры. Игровой контекст создает устойчивость, потому что он дает возможность выйти из семейных ролей в дружеское взаимодействие, пережить приключение, развлечься, не отправляясь в путешествие.

К.: Был период в истории семьи, когда в супружеской терапии работали на разобщение супругов, когда не было границ не только психологических, но и физических — у людей часто не было своего угла, проживали «толпой» на небольших территориях. Потом прошло время, и психологи стали работать на сплочение в отношениях, потому что дистанция наоборот стала большая, например, в бикарьерных браках, когда партнеры не видят друг друга на неделе вообще. Какая сейчас тенденция?

А.: Сейчас увеличивается разнообразие семей и вариантов их устройства. Поэтому какого-то общепризнанного в терапевтическом сообществе правила, куда «стремить» семьи, нет. Новая рациональность во многом опирается на позицию незнания, отказа от экспертности. Из-за этого и однозначной тенденции в терапии нет.

К.: Что касается «экспертности», всегда думала, что мы можем смотреть «экспертно» на сепарационный процессс. Меняется ли в современных реалиях сепарационный процесс, происходит ли он сейчас сложнее или быстрее, чем раньше?

А.: Сепарационный процесс стал как-то трансформироваться, на мой взгляд, потому что исчезло детство и, соответственно, взрослость, и непонятно, от кого сепарироваться. Во многих семьях либо нет иерархии, либо она перевернутая, т.е. на вершине иерархии ребенок. Но, с другой стороны, формируется общество, где эмоциональная сепарация и не требуется.

“

Смысл сепарации в том, чтобы связи с родителями не наделяли ребенка неадекватной ответственностью и эмоциональными обязательствами, чтобы он формировал связи не с родственниками, а создавал новую семью и выращивал там здоровое потомство.

А если условный ребенок не создает семью, не рожает детей, наиболее сильно привязан к ИИ или к своему домашнему питомцу, то и проблемы сепарации не существует.

К.: Вот эта тенденция про то, что люди предпочитают быть одиночками, мне кажется, даже меньше умеют сейчас идти на компромиссы и подстраиваться под своих партнеров, потому что больше не нужно держаться за семью любой ценой — это не обеспечивает твое «выживание», что Вы про это думаете?

А.: Семейный психотерапевт в своей работе не встречается с функциональными семьями. Они счастливы по-разному. А вот «несчастливые» семьи несчастливы одинаково — там действительно плохо с партнерством, с сотрудничеством, мало радости от совместности, много печали (гнева), изнеможения и безнадежности. Мозг обосновывает все, что придется — эмоции, поступки. Сейчас для этого удобно использовать нарративы про границы. Кстати, часто пригождается идея о тяжелых травмах и ПТСР, о нераспознанном в детстве РАС и т.п. Хочу напомнить, что в 70-хх очень популярна была идея о сексуализированном насилии в детстве, которое точно было, но просто человек о нем забыл. Сошла со сцены сейчас, зато другие дискурсы подтянулись.

К.: Давайте поговорим про эти дискурсы. Их очень много. Клиенты приходят с мощным психобразованием, как это сказывается на терапевтическом процессе? Бывает ли «передозировка» осознанности в семьях, где все читают книги по психологии, бесконечно исследуют себя? Можем ли мы предполагать, что психопросвещение стало новой формой давления и нарастания тревоги в семьях?

Я замечаю, что почти все сейчас находят у себя и своих детей какие-то диагнозы. Нет ли сейчас от этого гипердиагностики? И второй момент — что Вы думаете по поводу современной тенденции мягкого родительства, когда детей воспитывают в ласке, боятся травмировать и лишний раз слово сказать?

А.: Как мы обсуждали в начале этого интервью, новые коммуникативные технологии создали много возможностей для популяризации разных психологических идей. Фактически это вопросы о том, как модные дискурсы влияют на семью. Кажется, что детей стали меньше бить в среднем. Вроде бы нравы смягчаются, хотя семейное насилие никуда не делось. То, что люди стали ходить к психотерапевтам, и это стало модной темой разговоров, создает определенное представление в обществе о том, что значит хорошее психологическое качество жизни. Каким-то семьям это помогает жить лучше, а каким-то создает дополнительное напряжение. Особенности семей здесь играют гораздо бóльшую роль по сравнению с содержанием психопросветительских идей. В тех семьях, где и так все было неплохо, люди слышат друг друга и идут навстречу, дополнительное знание помогает, а в семьях, где идет война, все эти идеи становятся дополнительным оружием. Я бы не преувеличивала влияние психологии. ЗОЖ помощнее будет.

К.: Спасибо большое, Анна Яковлевна, за ценные размышления.